Неточные совпадения
Как их писали в мощны годы,
Как было встарь заведено…»
— Одни торжественные оды!
И, полно, друг; не всё ль равно?
Припомни, что
сказал сатирик!
«Чужого толка» хитрый лирик
Ужели для тебя сносней
Унылых наших рифмачей? —
«Но всё в элегии ничтожно;
Пустая цель ее жалка;
Меж тем цель оды высока
И благородна…» Тут бы
можноПоспорить нам, но я молчу:
Два века ссорить не хочу.
— Покупайте, Павел Иванович, —
сказал он. — За именье
можно всегда дать эту <цену>. Если вы не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
Искоса бросив еще один взгляд на все, что было в комнате, он почувствовал, что слово «добродетель» и «редкие свойства души»
можно с успехом заменить словами «экономия» и «порядок»; и потому, преобразивши таким образом речь, он
сказал, что, наслышась об экономии его и редком управлении имениями, он почел за долг познакомиться и принести лично свое почтение.
— Да если вам свободно, так поедем со мной, —
сказал Чичиков и подумал про себя, глядя на Платонова: «А это было бы хорошо: тогда бы
можно издержки пополам, а подчинку коляски отнести вовсе на его счет».
— Разве эдак! —
сказал Чичиков и подумал про себя: «А это, однако же, кстати, что он дает взаймы: в таком случае завтра
можно будет привезти».
— Итак, если нет препятствий, то с Богом
можно бы приступить к совершению купчей крепости, —
сказал Чичиков.
—
Можно будет подпустить брюкву или свеклу звездочкой, —
сказал повар.
— Эй, Пелагея! —
сказала помещица стоявшей около крыльца девчонке лет одиннадцати, в платье из домашней крашенины и с босыми ногами, которые издали
можно было принять за сапоги, так они были облеплены свежею грязью. — Покажи-ка барину дорогу.
— Как не узнать, ведь я вас не впервой вижу, —
сказал швейцар. — Да вас-то именно одних и не велено пускать, других всех
можно.
— Конечно, — продолжал Манилов, — другое дело, если бы соседство было хорошее, если бы, например, такой человек, с которым бы в некотором роде
можно было поговорить о любезности, о хорошем обращении, следить какую-нибудь этакую науку, чтобы этак расшевелило душу, дало бы, так
сказать, паренье этакое…
— Все это хорошо, только, уж как хотите, мы вас не выпустим так рано. Крепости будут совершены сегодня, а вы все-таки с нами поживите. Вот я сейчас отдам приказ, —
сказал он и отворил дверь в канцелярскую комнату, всю наполненную чиновниками, которые уподобились трудолюбивым пчелам, рассыпавшимся по сотам, если только соты
можно уподобить канцелярским делам: — Иван Антонович здесь?
—
Скажите этому Чичикову, чтобы он убирался отсюда как
можно поскорей, и чем дальше, тем лучше. Его-то уже я бы никогда не простил.
— Афанасий Васильевич! дело, которое вы мне поручаете, —
сказал Хлобуев, — святое дело; но вы вспомните, кому вы его поручаете. Поручить его
можно человеку почти святой жизни, который бы и сам уже <умел> прощать другим.
— Это я не могу понять, —
сказал Чичиков. — Десять миллионов — и живет как простой мужик! Ведь это с десятью мильонами черт знает что
можно сделать. Ведь это
можно так завести, что и общества другого у тебя не будет, как генералы да князья.
— Да как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово
сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же
можно этак поступать? А я бог знает чего не передумал в эти дни!
— Состоянье, на которое
можно сей же час поменяться, —
сказал Чичиков.
И
можно даже
сказать, почему не взят.
Собакевич тоже
сказал несколько лаконически: «И ко мне прошу», — шаркнувши ногою, обутою в сапог такого исполинского размера, которому вряд ли где
можно найти отвечающую ногу, особливо в нынешнее время, когда и на Руси начинают выводиться богатыри.
Но председатель
сказал, что
можно и за три тысячи сыскать.
— Теперь, —
сказал Чичиков, — я буду просить даже вас, если
можно, сегодня, потому что мне завтра хотелось бы выехать из города; я принес и крепости, и просьбу.
— Другая идея вот: мне хотелось вас заставить рассказать что-нибудь; во-первых, потому, что слушать менее утомительно; во-вторых, нельзя проговориться; в-третьих,
можно узнать чужую тайну; в-четвертых, потому, что такие умные люди, как вы, лучше любят слушателей, чем рассказчиков. Теперь к делу: что вам
сказала княгиня Лиговская обо мне?
— Любит ли? Помилуй, Печорин, какие у тебя понятия!.. как
можно так скоро?.. Да если даже она и любит, то порядочная женщина этого не
скажет…
— Ваше благородие, —
сказал наконец один, — ведь мы нынче до Коби не доедем; не прикажете ли, покамест
можно, своротить налево? Вон там что-то на косогоре чернеется — верно, сакли: там всегда-с проезжающие останавливаются в погоду; они говорят, что проведут, если дадите на водку, — прибавил он, указывая на осетина.
— Господин прапорщик! —
сказал я как
можно строже. — Разве вы не видите, что я к вам пришел?
«Все устроено как
можно лучше: тело привезено обезображенное, пуля из груди вынута. Все уверены, что причиною его смерти несчастный случай; только комендант, которому, вероятно, известна ваша ссора, покачал головой, но ничего не
сказал. Доказательств против вас нет никаких, и вы можете спать спокойно… если можете… Прощайте…»
— Ну, тогда было дело другое. У всякого свои шаги. А насчет чуда
скажу вам, что вы, кажется, эти последние два-три дня проспали. Я вам сам назначил этот трактир и никакого тут чуда не было, что вы прямо пришли; сам растолковал всю дорогу, рассказал место, где он стоит, и часы, в которые
можно меня здесь застать. Помните?
Соня проговорила это точно в отчаянии, волнуясь и страдая и ломая руки. Бледные щеки ее опять вспыхнули, в глазах выразилась мука. Видно было, что в ней ужасно много затронули, что ей ужасно хотелось что-то выразить,
сказать, заступиться. Какое-то ненасытимое сострадание, если
можно так выразиться, изобразилось вдруг во всех чертах лица ее.
Теперь, когда уже с вами
можно разговаривать, мне хотелось бы вам внушить, что необходимо устранить первоначальные, так
сказать, коренные причины, влиявшие на зарождение вашего болезненного состояния, тогда и вылечитесь, не то будет даже и хуже.
— Я, — продолжал Свидригайлов, колыхаясь от смеха, — и могу вас честью уверить, милейший Родион Романович, что удивительно вы меня заинтересовали. Ведь я
сказал, что мы сойдемся, предсказал вам это, — ну, вот и сошлись. И увидите, какой я складной человек. Увидите, что со мной еще
можно жить…
Можно было предположить, что ему еще что-то хотелось
сказать, но как-то не выговаривалось.
Похвальный лист этот, очевидно, должен был теперь послужить свидетельством о праве Катерины Ивановны самой завести пансион; но главное, был припасен с тою целью, чтобы окончательно срезать «обеих расфуфыренных шлепохвостниц», на случай если б они пришли на поминки, и ясно доказать им, что Катерина Ивановна из самого благородного, «
можно даже
сказать, аристократического дома, полковничья дочь и уж наверно получше иных искательниц приключений, которых так много расплодилось в последнее время».
— Так вот, Дмитрий Прокофьич, я бы очень, очень хотела узнать… как вообще… он глядит теперь на предметы, то есть, поймите меня, как бы это вам
сказать, то есть лучше
сказать: что он любит и что не любит? Всегда ли он такой раздражительный? Какие у него желания и, так
сказать, мечты, если
можно? Что именно теперь имеет на него особенное влияние? Одним словом, я бы желала…
Вы видите, милостивый государь, благородных сирот,
можно даже
сказать, с самыми аристократическими связями…
Ваше превосходительство! — вдруг завопила она раздирающим воплем и залившись слезами, — защитите сирот! Зная хлеб-соль покойного Семена Захарыча!..
Можно даже
сказать аристократического!.. Г’а! — вздрогнула она, вдруг опамятовавшись и с каким-то ужасом всех осматривая, но тотчас узнала Соню. — Соня, Соня! — проговорила она кротко и ласково, как бы удивившись, что видит ее перед собой, — Соня, милая, и ты здесь?
— Видя таковое ее положение, с несчастными малолетными, желал бы, — как я и
сказал уже, — чем-нибудь, по мере сил, быть полезным, то есть, что называется, по мере сил-с, не более.
Можно бы, например, устроить в ее пользу подписку или, так
сказать, лотерею… или что-нибудь в этом роде, — как это и всегда в подобных случаях устраивается близкими или хотя бы и посторонними, но вообще желающими помочь людьми. Вот об этом-то я имел намерение вам сообщить. Оно бы можно-с.
— Не дать-то им это можно-с, — отвечал унтер-офицер в раздумье. — Вот кабы они
сказали, куда их предоставить, а то… Барышня, а барышня! — нагнулся он снова.
Особенно тревожил его Свидригайлов:
можно даже было
сказать, что он как будто остановился на Свидригайлове.
Весьма вероятно и то, что Катерине Ивановне захотелось, именно при этом случае, именно в ту минуту, когда она, казалось бы, всеми на свете оставлена, показать всем этим «ничтожным и скверным жильцам», что она не только «умеет жить и умеет принять», но что совсем даже не для такой доли и была воспитана, а воспитана была в «благородном,
можно даже
сказать в аристократическом полковничьем доме», и уж вовсе не для того готовилась, чтобы самой мести пол и мыть по ночам детские тряпки.
Потом, не докончив, бросалась к публике; если замечала чуть-чуть хорошо одетого человека, остановившегося поглядеть, то тотчас пускалась объяснять ему, что вот, дескать, до чего доведены дети «из благородного,
можно даже
сказать, аристократического дома».
— Я так и знал, что ты выбежишь, —
сказал он. — Воротись к ним и будь с ними… Будь и завтра у них… и всегда… Я… может, приду… если
можно. Прощай!
— О, любезный пан! —
сказал Янкель, — теперь совсем не
можно! Ей-богу, не
можно! Такой нехороший народ, что ему надо на самую голову наплевать. Вот и Мардохай
скажет. Мардохай делал такое, какого еще не делал ни один человек на свете; но Бог не захотел, чтобы так было. Три тысячи войска стоят, и завтра их всех будут казнить.
— О, не
можно любезный пан, не
можно! —
сказал со вздохом Янкель.
Но старый Тарас готовил другую им деятельность. Ему не по душе была такая праздная жизнь — настоящего дела хотел он. Он все придумывал, как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы
можно было разгуляться как следует рыцарю. Наконец в один день пришел к кошевому и
сказал ему прямо...
Кошевой был умный и хитрый козак, знал вдоль и поперек запорожцев и сначала
сказал: «Не
можно клятвы преступить, никак не
можно».
— Нет, не
можно! —
сказал другой жид.
— Ясные паны! — произнес жид. — Таких панов еще никогда не видывано. Ей-богу, никогда. Таких добрых, хороших и храбрых не было еще на свете!.. — Голос его замирал и дрожал от страха. — Как
можно, чтобы мы думали про запорожцев что-нибудь нехорошее! Те совсем не наши, те, что арендаторствуют на Украине! Ей-богу, не наши! То совсем не жиды: то черт знает что. То такое, что только поплевать на него, да и бросить! Вот и они
скажут то же. Не правда ли, Шлема, или ты, Шмуль?
Так часто добрый селянин,
Простой солдат иль гражданин,
Кой с кем своё сличая состоянье,
Приходят иногда в роптанье.
Им
можно то ж почти
сказать и в оправданье.
Осёл, уставясь в землю лбом,
«Изрядно», говорит: «
сказать неложно,
Тебя без скуки слушать
можно...
Сонечка не задумалась бы
сказать и про Обломова, что пошутила с ним, для развлечения, что он такой смешной, что
можно ли любить «такой мешок», что этому никто не поверит. Но такой образ поведения мог бы быть оправдан только мужем Сонечки и многими другими, но не Штольцем.
—
Сказать, как? — лукаво дразнила она, когда они выехали на средину реки. — Теперь
можно: ты не уйдешь отсюда, а там убежал бы…